Гений без вульгарности

Вчера Тарковскому исполнилось бы 70 лет

Вчера в киноклубе "Ракурс" состоялось открытие программы "Дни Тарковского в Самаре", приуроченной к 70-летнему юбилею режиссера. По традиции Репортер отправился в заветную комнату к Михаилу Купербергу и Валерию Бондаренко.

- Вы помните свои первые впечатления от фильмов Тарковского?

Куперберг: Первый фильм Тарковского, который я увидел, был "Солярис". Мне было 18 лет, и я тогда еще плохо ориентировался в кино, хотя читал какую-то простенькую киноведческию литературу типа "Советского экрана". Это кино меня оглушило. Он использовал то, от чего многие кинематографисты отказывались: эти долгие-долгие проезды, панорамы, в которых как бы ничего не происходит, но на самом деле происходит очень многое. Когда герой Донатаса Баниониса прощался с землей и когда камера 20 минут внимательно осматривала водоросли и звучала "Хоральная прелюдия" Баха, - весь этот мир меня поглотил. Я не любил тогда фантастическую литературу, не читал Лема, но понимал, что Тарковский снял совершенно не фантастическую картину, а о проблемах человека.

Бондаренко: Первый фильм, который я посмотрел, был "Сталкер". Я смотрел его в пустом зале ДК 4ГПЗ... Сильные были впечатления. Я пытался как-то усвоить такой тип кино. Я был молодой, и Тарковский вовсе не был так известен, как сейчас, хотя о "Сталкере" говорили на всех углах. Я помню, что шел после этого со своими студенческими подругами по улице и произносил какой-то часовой или полуторачасовой монолог, анализируя все сюжетные мотивы, образы. Очень въедливый был. Я собирался делать карьеру ученого-литературоведа, и у меня было такое представление, что надо добираться до всего. Так все начиналось.

- Ваше отношение к Тарковскому менялось?

Куперберг: Я каждый раз восхищался. После "Соляриса" я смотрел "Андрея Рублева" - фильм, который стал для меня одним из любимых. Тарковский - это один из тех людей, благодаря которым я понял, что человек должен быть внутренне свободен и что я могу быть таким. В принципе, об этом фильм "Зеркало" - начиная с пролога, где заику учат говорить. И вот это "я могу говорить" в 74-м году было для нас откровением. Так показать человека в советском социуме... На протяжении лет отношение к Тарковскому у меня менялось. Менялось отношение к "Солярису" от позитивного к негативному и наоборот. А вот к "Андрею Рублеву" отношение не изменилось. В каждом фильме я могу найти какие-то минусы, а вот в "Рублеве" не хочу.

Бондаренко: Отношение менялось. Во-первых, я долго не мог себе честно признаться, что его фильмы, снятые на Западе, мне нравятся меньше. Я искусственно раздувал свое отношение к ним. А потом, когда умер Тарковский, начался период эпигонства, когда ему подражало огромное количество режиссеров, и он даже начал раздражать. Вдруг выяснилось, как много эпигоны могут испортить, потому что они накладывают тень на оригинал. Сейчас у меня период спокойного отношения к Тарковскому. Я пересмотрел недавно "Иваново детство". Это по-прежнему здорово. Что говорить, той частью ума, которая изучает историю кино, я понимаю грандиозное место Тарковского в мировом кино. Но я думаю, что культ Тарковского в России имеет все теневые стороны любого культа. Мы его так преподнесли, так его раздули, что уже не видим самого Тарковского, а видим некий миф. "Наше все". Это неприятно само по себе и иногда мешает смотреть на картины Тарковского непредвзято. Два года назад я был разочарован "Зеркалом". Мне показалось, что это очень искусственная картина, что в ней выпирает конструкция, чего раньше я не замечал. Не знаю... Я пересмотрю его еще через два года.

- Ваш Тарковский - он какой?

Куперберг: Сложно сказать. Трудно говорить о любимом человеке, пытаясь выразить свое к нему отношение. Для меня он, помимо всего прочего, художник, который мог и может выражать дыхание почвы, выражать мир во всех его ипостасях. Он так сумел показать стихии: воду, молоко, бьющееся в стакане, дождь, пасущихся лошадей - вещи, известные каждому живущему на земле, но показать это так чувственно... Я не вижу больше такого художника.

Бондаренко: А по-моему, Тарковскому не хватает вульгарности, которая должна быть у большого художника. В том смысле, в каком она была у Достоевского, у Толстого. Ведь есть низкая вульгарность, а есть высокая. Высокая вульгарность - это осознание простоты своего внутреннего состава, отсутствие мессианства. Тарковский считал себя мессией. Александр Сокуров рассказывал, что, когда они шли по Питеру, Тарковский спросил его: "Саша, почему вы так к себе относитесь? Вы должны относиться к себе, как к гению. Вот я знаю, что я гений". Мне кажется, что временами это "я - гений" выпирает. Тарковский для меня - это тот мальчишка, который, как мы знаем по воспоминаниям, не всегда был гением, а был одаренным парнем, который бегал за девчонками и пил водку, который устраивал ночные дебоши с молодым Кончаловским и прочее.

Мне все время хочется Тарковского очеловечить, сделать его живым, потому что налицо обратное стремление. Вот сейчас юбилей, и ты пришла брать интервью о Тарковском. Вот! Это мертвечина. Это еще один жест по направлению превращения его в памятник. 70 лет - и сейчас все начнут: "Он великий! Он непревзойденный!", сделают из него религиозного деятеля, православного святого, канонизируют, еще что-то. Не надо. Мне хочется увидеть Тарковского на набережной в Венеции, где он стоит рядом с красивой девушкой и думает: "Если я сейчас дотронусь до ее бедра, она уберет мою руку или нет?"